Бóсы, обёрнуты в росы,
женщины, которых мы бросили,
стоят по сторонам,
машут руками нам.
А за ними — худые птицы —
те, в которых мы не успели влюбиться, —
девушки с сутулой гордостью,
зачерпывают слёзы горстью,
и умывают из этих горстей
лица не родившихся детей —
от всех горестей.
А за ними — руки, уронив, как плети, —
те, которых мы даже не встретили.
Эти ли
женщины нас не знали? —
Эти.
Сбились в кучку, как голуби на вокзале:
не понимают — как здесь оказались.
И тоже вокруг них — дети.
Мы идём в тумане по глине стылой,
силясь разглядеть по сторонам всё, что не сбылось.
И мы не то чтобы очень-то виноваты,
но это — положенная солдатам
самая лёгкая форма Ада:
вечно вглядываться в туман что есть силы
и чувствовать на себе взгляды
тех, кого мы не защитили,
тех , кого сюда за собой затащили
невольно,
чтобы для нас наказанием были:
так больно
втыкается в наши спины их растерянное бессилье,
что кажется — режутся, режутся крылья,
и скоро уже искупление, или —
по крайней мире, выстрел контрольный.
женщины, которых мы бросили,
стоят по сторонам,
машут руками нам.
А за ними — худые птицы —
те, в которых мы не успели влюбиться, —
девушки с сутулой гордостью,
зачерпывают слёзы горстью,
и умывают из этих горстей
лица не родившихся детей —
от всех горестей.
А за ними — руки, уронив, как плети, —
те, которых мы даже не встретили.
Эти ли
женщины нас не знали? —
Эти.
Сбились в кучку, как голуби на вокзале:
не понимают — как здесь оказались.
И тоже вокруг них — дети.
Мы идём в тумане по глине стылой,
силясь разглядеть по сторонам всё, что не сбылось.
И мы не то чтобы очень-то виноваты,
но это — положенная солдатам
самая лёгкая форма Ада:
вечно вглядываться в туман что есть силы
и чувствовать на себе взгляды
тех, кого мы не защитили,
тех , кого сюда за собой затащили
невольно,
чтобы для нас наказанием были:
так больно
втыкается в наши спины их растерянное бессилье,
что кажется — режутся, режутся крылья,
и скоро уже искупление, или —
по крайней мире, выстрел контрольный.
